Мне трудно дался утренний разговор. Я сделал все правильно. Все так же как, когда ты уходишь из Голубятни к хозяину. Мой первый оставил пояс на руках. Они срослись скоро, но долго болели. Мне показалось, что пояс щекочет шею. И я смирился со смертью. Смерть милосерднее бури. Я не поверил ушам, когда услышал звук падения где-то слева от себя. Этого не могло быть. Как она… я же убил ее напарника. Я же… я расплакался, как последний щенок. Стыд не давал мне отцепиться от нее и поднять глаза. Она провела ладонью по моим волосам, и мне захотелось остаться у ее ног еще немного, чтобы только чувствовать эту руку и то, как край бури становится все дальше. Я плакал от облегчения. Я был готов на все что угодно.

И она меня об этом спросила. Как я жалею, что не могу лгать. Я сказал ей правду.

Я не боялся рабства. То, что делал со мной мой первый, не идет ни в какое сравнение с борделем. Но то, что она могла уехать и оставить меня одного перед приближающейся бурей…

Первое свидание с бурей Эйхри не столь ужасающе. Ты точно знаешь, что тебя держит на нити мастер-плетельщик. Тебе дают лишь почувствовать каково это — начать терять себя. Одного урока вполне достаточно.

Мой первый редко дотрагивался до меня. Это еще надо было заслужить. Я быстро обнаружил, что случайные касания ничего не дают. Только если он прикасался ко мне сам, по своему желанию. Каждый его окрик, каждое выраженное неудовольствие тянуло мой якорь из земли, опасно приближая момент падения в бурю. А редкое соизволение коснуться лишь утончало пытку. Пытку… Он находил удовольствие в истязании моего тела, когда ему не хватало пойманных мною. Я привык терпеть боль, радуясь тому, что каждое его прикосновение позволяет мне закопать якорь еще немного. Я кричал, чтобы доставить ему удовольствие, чтобы продлить его прикосновение. Чтобы выжить.